«СМЕРТЬ ЦЫГАНОВА»

Зачем всем нам обязательно надо знать, как всё устроено? Вы, например, уверены, что это добавит вам счастья или хотя бы просто мирской радости? Ведь в определенный момент давление истины становится настолько сильным, что все прежние ценности просто выворачиваются наизнанку. Возможно, вы не знаете об этом! И всё проваливается в бездну цинизма и тотального безверия, ибо слаб человек. Или у кого-то из вас есть другие версии на все эти счета? Мне кажется у Давида Самойлова версия была.

Поэму "Цыгановы" Давид Самойлов писал с 1973 по 1976 год. Поэма состоит из пяти частей: "Запев", "Гость у Цыгановых", "Рождение сына", "Колка дров", "Смерть Цыганова". Для песни "Смерть Цыганова" Андрей Петров использовал пятую часть поэмы с незначительной правкой.

 

Текст песни «Смерть Цыганова»

Под утро снился Цыганову конь.

Приснился Орлик. И его купанье.

И круп коня, и грива, и дыханье,

И фырканье - всё было полыханье.


Конь вынесся на берег
и в огонь зари помчался,
вырвавшись из рук хозяина.
Навстречу два огня
друг к другу мчались
- солнца и коня.


И Цыганов проснулся тяжело.

Открыл глаза. Ему в груди пекло.

Он выпил квасу, но не отлегло.

Пождал и понял: что-то с ним не так.

Сказал: - Хозяйка, нынче я хвораю. -

С трудом оделся и пошел к сараю.

А там, в сарае, у него - лежак,

Где он любил болеть.


Кряхтя прилег
И папироску медленно зажег.

И начал думать. Начал почему-то

Про смерть:
"А что такое жизнь - минута.

А смерть навеки - на века веков.

Зачем живем, зачем коней купаем,

Торопимся и всё не успеваем?

И вот у всех людей удел таков."

И думал Цыганов:

"Зачем я жил?

Зачем я этой жизнью дорожил?

Зачем работал, не жалея сил?

Зачем дрова рубил, коней любил?

Зачем я пил, гулял, зачем дружил?

Зачем, когда так скоро песня спета?

зачем?" и он не находил ответа.

Вошла хозяйка: - Как тебе? - А он:
- Печет в груди.
- И рассказал ей сон.

Она сказала: - Лошади ко лжи.

Ты поболей сегодня, полежи; -


Ушла. Был день.
И в щели старого сарая

Пробилось солнце, на полу играя,

Сарай ещё был пуст до Петрова.

И думал он:

"Зачем растёт трава?

Зачем дожди идут, гудят ветра?

А осенью зачем шумит листва?

И снег зачем? Зачем зима и лето?

Зачем?" И он не находил ответа.


Зачем я жил? Зачем был молодой?

Зачем учился у отца и деда?

Зачем женился, строился, копил?

За чем я хлеб свой ел и воду пил?

И сына породил - зачем все это?

Зачем была война, зачем Победа?

Зачем?" И он не находил ответа.

В нём что-то стало таять, как свеча.

Вошла хозяйка. - Не позвать врача?

- Я сам помру, - ответил ей,
- ступай-ка,

Понадобится - позову, хозяйка. –

И вновь стал думать.
Солнце с высоты меж тем сошло.

Дохнуло влажной тенью.

“Неужто только ради красоты

Живёт за поколеньем поколенье –

И лишь она не поддается тленью?

И лишь она бессмысленно играет

В беспечных проявленьях естества?..”

И вот, такие обретя слова,

Вдруг понял Цыганов, что умирает...


...Когда под утро умер Цыганов,

Был месяц в небе свеж,
бесцветен, нов;

И ветер вдруг в свои ударил бубны,

И клены были сумрачны и трубны.

Вскричал петух.
Пастух погнал коров.

И поднялась заря из-за яров -

И разлился по белу свету свет.


Ему глаза закрыла Цыганова,

А после села возле Цыганова

и прошептала:- Жалко, бога нет.

 
 

Давид Самойлов

"Смерть Цыганова"


С младенчества Давит Самойлов был розовым Дезиком. Поскольку с таким именем не бывает генералов, президентов и великих путешественников, а бывют только скрипачи, вундеркинды и поэты,  Давид Самойлов избрал последнее, как не требующее труда и больших знаний. В школе Давид Самойлов узнал, что в биографиях великих поэтом часто роковую роль играют женщины и сам встал на этот путь. Первой его любовью были Наташа, Роза и Анечка, второй – вторая Наташа, Наташа третья и Рита, третьей… Продвигаясь от любви к любви Давид Самойлов окончил школу. Женщины менялись, а состояние влюблённости оставалось неизменно. Поэзия и женщины – две главные темы его жизни.

Красавцем Давид Самойлов никогда не был, но у него было приятное, открытое лицо, невысокий рост и крепкие плечи. Он был складный и подвижный, как шкипер с пиратского корабля, в очках с толстенными линзами и постоянно смеющимися глазами. Давид Самойлов всё делал очень элегантно. Его походка даже когда он уже плохо видел и ходил с палочкой,  была изящной, лёгкой, танцующей. Игровое начало было одним из главных свойств его натуры. Давид Самойлов любил лицедействовать и тщательно выстраивал свой легендарный образ весёлого, остроумного, лёгкого человека. Таким он хотел остаться в памяти людей и, как показало время, таким и остался.


Давид Самойлов  - замечательный фронтовой поэт. Хотя он совершенно не походил на бывалого фронтовика, каковым он на самом деле был. Внешне Давид Самойлов был человек открытый и общительный, но при этом и многое в себе утаивал. За показным его оптимизмом таился большой трагизм, это стало известно из дневников поэта. «Одиноко мне на свете белом, я со всеми связан, всем обязан, а мне никто и ничего. Один Сашка у меня (сын) маленький, глупый. Ему одному хуже будет, если умру» - написал Давид Самойлов в своём дневнике 3 марта 1957 года. И всё же, Давид Самойлов, человек прошедший страшную войну, пронёс через всю жизнь удивительную жажду жизни во всех её проявлениях.

Литературный генезис Давида Самойлова неясен, в поэзии шестидесятых-семидесятых он стоит особняком, а в сороковых-пятидесятых, кажется, почти незаметен, хотя уже тогда написал несколько принципиально важных вещей. Не столько Давид Самойлов выбрал нишу, сколько ниша выбрала его; и, собственно, он в этом выборе не одинок, потому что вся лирика XX века, по крайней мере второй его половины, да отчасти и первой с середины двадцатых примерно, — вынужденно творила эпос, беря на себя работу прозаиков, поскольку для прозы нужна мысль, а мысль дозволялась только поэзии, поскольку там её не все понимали, можно было как-то зашифровать.

Считается, что поэзия выше прозы — нет, потому большинство прозаиков и начинает со стихов; поэзия наивнее, она о большем догадывается, но меньше знает. Великие поэты — Пушкин, Пастернак, Некрасов — всю жизнь мечтали о прозе. Но поколение тридцатых, в котором все — каждый по-своему — мечтали о большом романе, рано сообразило, что написать эту прозу им элементарно не дадут, даже о войне, которая станет духовной скрепой и о которой можно будет сказать нечто действительно важное. Но и лейтенантская проза не смогла посягнуть на главное, и исторические проблемы были по- настоящему поставлены в полный рост поэтами: Давидом Самойловым — в цикле об Иване Грозном — и Чухонцевым, например, в стихах о Чаадаеве или Курбском.

Я не знаю, какого масштаба должен быть прозаик, который честно напишет об алгоритме русской истории в сороковые-пятидесятые годы XX века.

Давид Самойлов мог бы написать «Войну и мир» XX века — но, возможно, ему неловко это было делать, потому что он был еврей, а может, он отчётливо понимал, что выводы, к которым он придёт, окажутся во многом самоубийственны. И не прочитает это никто, а сделают как с Гроссманом, который только начал, почти ничего не договорил.

И Давид Самойлов написал стихи, и стихи эти до сих пор не прочитаны толком; они будоражат, толкаются в голове, не подчиняются простым трактовкам — но смысл их ускользает.

Давида Самойлова пока не отыскали, потому и не написана до сих пор большая биографическая книга о нём и не раскрыт смысл многих тёмных текстов вроде «Струфиана». Но кое-что через 30 лет после его ухода становится видно. Поэзии Давида Самойлова присущи все черты большой прозы — и прежде всего напряжённая рефлексия именно на романные темы.


Прозаический метод Давида Самойлова — описание некоторых типичных ситуаций вместо рассказа о цепи событий; роман сжат в рассказ, рассказ — в стихотворение. Таков «Снегопад», в котором — соответственно определению Мандельштама, едва ли не лучшему в истории отечественного стиховедения, «Поэтическая речь есть скрещённый процесс, и складывается она из двух звучаний: первое из этих звучаний — это слышимое и ощущаемое нами изменение самих орудий поэтической речи, возникающих на ходу в её порыве; второе звучание есть собственно речь, то есть интонационная и фонетическая работа, выполняемая упомянутыми орудиями». Проще говоря (хотя проще здесь значит хуже), поэтическая речь повествует не только о событиях, но и о собственной внутренней динамике, о том, как поэт её обновил. «Снегопад» — не столько история, сколько пример интонации. Эта интонация на редкость адекватна теме: свободное, даже как бы небрежное повествование о солдатском отпуске, о нескольких днях любви и свободы среди кошмарной, многолетней принудиловки войны. Такой вздох — среди принудительной, закрепощённой литературы; насмешливая вольность среди сплошной трагедии, патетики, жестокости. И в этом вздохе, в этом свободном морозном московском воздухе больше военной правды, чем в любой прозе. Вот почему эта вещь — совершенно вроде бы ни о чём — так запоминается; именно её цитирует московская книжная девочка возлюбленному, с которым некуда пойти, в фильме Валерия Тодоровского «Любовь». И сразу всё понятно про умную девочку и хорошего глупого мальчика, который не узнал, конечно, этих стихов.

Сельские поэмы Давида Самойлова — «Цыгановы», «Чайная» — истинный национальный эпос, и Юрий Кузнецов (которого, по дневниковым записям Самойлова, пытались ему противопоставить как русского национального поэта) ничего столь органичного и любовного не создал. Проблема в том, что русское почвенничество по сути было глубоко западным, заёмным, с сороковых годов XIX века росло из немецкого романтизма, и лирика Кузнецова — гофманианская, готическая (или, как пытаются сегодня доказать его адепты, неоромантическая; хотят употреблять этот прокси-термин — пускай себе). Давид Самойлов же был знатоком отечественного фольклора, его прямым учеником. И позиция его в этих поэмах — особенно в «Чайной», ещё и стилизованной под фольклор, — народная: ироническая, сознательно дистанцированная от любого начальства и борьбы с ним, уютная. Это уют чайной, отлично переданный в фильме Андрея Смирнова «Осень», — да и у Шукшина в трагикомедии «Живёт такой парень»: за окном пасмурно, холодно, внутри душно, тесно, все свои.

Давида Самойлова принято возводить к Пушкину и даже сравнивать с ним — та же лёгкость, гармония (по крайней мере, установка на неё), да и стихи его пушкинские едва ли не лучшие в XX веке — «Пестель, поэт и Анна», «Святогорский монастырь», «Пушкин по радио» с пушкинскими рефренами из послания к Чаадаеву, тоже очень неслучайными (там в одном стихотворении — вся судьба поколения мыслителей и вольнолюбцев, переломленная войной, остановленная в полёте). Но, думается, главное в пушкинской традиции — не этот звук, не кажущаяся (в сущности, настоящая) лёгкость, даже не установка на балладу и поэму, на поэтический нарратив, — а вот этот отказ от прозы, мечта о ней, поэзия как форма романа, как способ выговорить то, что в романе сказалось бы слишком прямо, или многословно, или плоско. Поэзия как форма прозы — воплощённая в «Онегине», стихотворном романе, который в прозаической форме был бы немыслим, — как раз самый органичный русский жанр: это такой способ всему придать поэтический ореол, всей крови и грязи, всей имперской жестокости и интеллигентской хандре, всей реальности, которая в натуральном своём виде так страшна или уныла. А скажешь в стихах — и вроде ничего.

Это и есть феномен народной поэзии, в которой смешное предстаёт страшным; феномен народной песни, способной облагородить и ратный, и сельский труд. Русская баллада, поэтическое повествование не просто отражение национального стоицизма, который в местном характере действительно есть; это ещё и способ преобразовать ту реальность, которая в реалистическом повествовании невыносима. Отсюда и поэтическая проза Гоголя, и прозаический, описательный и повествовательный стих пушкинских, в меньшей степени лермонтовских, в огромной степени некрасовских поэм; масштабное поэтическое повествование, роман в стихах — наша мечта, наше ноу-хау. Блок с «Возмездием» — на что уж лирик; Пастернак со «Спекторским» и «Заревом»; Ахматова с «Поэмой без героя», хотя она часто декларировала отказ от поэмы; «Крысолов» и «Молодец» Цветаевой, в последние десятилетия — поэмы Чухонцева, Вадима Антонова, «Проза Ивана Сидорова» Марии Степановой. И, разумеется, лучшие образцы жанра в шестидесятые-семидесятые — «Снегопад», «Струфиан», «Блудный сын», «Последние каникулы», «Возвращение»: самойловские поэмы-баллады, в которых есть прозаическая напряжённость фабулы и поэтическая ёмкость, лаконизм, виртуозная беглость; точность деталей соседствует с летящей, лёгкой, разговорной и вместе с тем патетической интонацией. Это заметно и в насмешливом (однако портретно-достоверном) «Юлии Кломпусе», где все желающие — и знающие контекст — узнают друзей автора; и в совершенно уже гротескной поэме «Похититель славы».


Использовано эссе Дмитрия Быкова.
Оригинал эссе можете прочесть тут
.

 
  • VK Share
  • YouTube
  • Facebook

©2020 Андрей Петров